Ранние картины Федотова

П. А. Федотов Игроки. 1852 Холст, масло Государственный музей русского искусства. Киев

Родственное ощущение «склепа», проникнутое гражданской скорбью об одиночестве и обреченности человека в нелепом и жестоком социальном мире, нарастает в то же десятилетие в искусстве П. А. Федотова с его «вещами-обличителями», символизирующими драматическую суетность «мышьей беготни» жизни. Обретающей постепенно все более трагические нотки драматургии предметов в образном строе картин Федотова сопутствует и усиление «интерьерного чутья». И, что знаменательно, почти параллельный процесс происходит в литературе, где в близком контакте с тщательной бытовой описательностью «физиологического очерка» Д. В. Григоровича, И. И. Панаева и других рождается ранняя проза Ф. М. Достоевского с его образами «жилища-темницы».
Более ранние картины Федотова, например, «Завтрак аристократа» (1849-1851), подают предмет в интерьере либо чисто номенклатурно, либо анекдотически как дополнительный штрих к портрету владельца,- очень красноречив, например, контраст убогого, «непрестижного» ломтя хлеба, который обедневший поспешно прикрывает книжкой, с рекламой устриц, лежащей на стуле (исконное название картины «Не в пору гость» – отчетливее выражало ее фельетонный характер, чем «Завтрак аристократа»).


П. А. Федотов Завтрак аристократа. 1849-1851 Холст, масло Государственная Третьяковская галерея

П. А. Федотов Завтрак аристократа. 1849-1851 Холст, масло Государственная Третьяковская галерея

П. А. Федотов Игроки. 1852 Холст, масло Государственный музей русского искусства. Киев

П. А. Федотов Игроки. 1852 Холст, масло Государственный музей русского искусства. Киев

Но уже «Игроки» (1852) лишаются всякого «староголландского» оттенка бережного любования бытом, свойственного манере Федотова. Стены небольшого зальца, озаренные неверным пламенем свечей, служат здесь подлинным экраном обуревающих картежников низменных, обесчеловечивающих страстей, которые претворяются в итоге в беспросветную скуку; с тонким драматургическим расчетом усиливают они мотив нравственного распада (приковывают внимание три пустых рамы,- такие порожние «картины в картине» немыслимы у венециановцев, они придают стене свойства не только пространственного, но и психологического тупика). Далекая от всякой дидактики, картина вырастает до масштабов сурового приговора своему времени, неразрывно сочетая в себе сатиру с трагедией. При взгляде на «Игроков» вспоминается суждение Ф. М. Достоевского: «В подкладке сатиры всегда должна быть трагедия. Трагедия и сатира-две сестры и имя им обеим, вместе взятым: правда».

0 ответы

Ответить

Хотите присоединиться к обсуждению?
Не стесняйтесь вносить свой вклад!

Добавить комментарий